Бледно-лиловые астры в сумраке стылого сада 
светят над чёрной землёю после тяжёлых дождей. 
Ярко-оранжевым ядом брызжут календул лампады. 
Холодно, пусто. Часами – нет ни собак, ни людей 
в этих посадках старинных...

Булыжная глушь – тупиков катакомбы, 
проулков тряпьё – заскорузлость извилин. 
Реклам допотопных квадраты и ромбы, 
лупатых часов металлический филин…

В мае гремело, и пахли нарциссы
вслед за грозою и пряно, и резко.
Ветер с тетрадей сдувал биссектрисы,
влажный сквозняк развевал занавески...

Вослед за шарлатаном Калиостро
и вслед за балаганом Джона Ло
и тру глаза, и вглядываюсь остро
сквозь выпукло-тяжёлое стекло...

Время выпито. Крыса Тиберий
сладострастным удушен платком.
В полумёртвые очи империй
ветер севера хлещет песком...

Две сойки прилетают в сад –
летят на сладость виноградин.
Земле скудеющей отраден
их перьев радужный наряд...

Деревянные перила, деревянные террасы,
деревянные ступени грустным голосом поют,
ибо время все бездушней – год от года, час от часа –
перемалывает в пепел перепончатый уют...

Для жизни духа нет плохих времён, 
как нету для неё времён хороших. 
Гончарной глине предназначен обжиг, 
упорный жар со всех шести сторон...

Доживём до весны, мой певучий возлюбленный старче!
Долетим до травы вопреки шелудивой зиме.
Вопреки срамоте этой жизни, изрядно собачьей,
доживём. И, даст Бог, обнаружимся в ясном уме...

Донец, шафранный август, зноя спелость.
Неодолимый солнечный запой.
Там напролёт все дни бродить хотелось
песчаною прибрежною тропой...

Ещё глоток, ещё неделя лета.
Иссякнут предосенние дожди,
и вновь в окне окликнет ангел света
с занозою мальчишества в груди...

Заросший пруд и селезень зелёный,
по крыльям расплескавший изумруд.
Над тихой ряской, над водою сонной
утиные супружества снуют...

Здесь облик Баха тучен в тёмной раме, 
а там – деревья снежны за окном.
И в пламенистом параллелограмме
сквозь иней стёкол весть влетает в дом...

Зерно бы только, твёрдое ядро – 
а время сладит мясо протоплазмы. 
И высветлит дублёное нутро, 
и вылечит от сглаза и от язвы...

Зыбкое солнце. Прохлада с утра.
Гроздей с вином накопила гора...

И Моцарт чуял зов за рамкою клавира, 
и Мандельштам летал над рощею стиха.
За мускулом зрачка – иная данность мира,
доподлинно жива и в паузах тиха...

Кентавр, пернатые триремы,
лазурь, аттический пейзаж,
дождя и солнца теоремы,
клавиры виноградных чаш...

Крест не роняя с крестовины плеч,
вершину видеть над разливом мути.
И внешние случайности вовлечь
в движенье воли...

Кто мы с тобой, чтоб уповать на завтра?
Не в нашей власти даже беглый миг.
Гадая, ты лепечешь: «Уно, кватро...»
Но Тот, кто знает срок, скрывает лик...

Ливень июльский утих. –
В старом плодовом саду
лесом запахло грибным...

Муравейник у корня смородины. 
А не трону я их, пусть живут –
муравьи, охранители родины,
чёрный труд, коммунальный уют...

На склоне лет узнал я зиму,
стрельбу, двустволки угол-слом.
Щетинный вепрь пронёсся мимо,
круша лещину, напролом...

Наша правда крива и гугнива –
на плечах её рваный наряд.
У неё половецкая грива
и шляхетский неласковый взгляд...

Оттого, что я жизнью пьянел до сердечного звона,
больше верного хлеба неверную волю любил,
отпусти мне грехи, темноликая матерь-икона,
и на доброе слово напутствуй толикою сил...

Отцветают пионы, и зреет клубника –
их смешавшийся запах и лёгок, и густ.
И склонён над землёю июнь солнцелико,
как над ягодной грядкой пионовый куст...

С милыми сердцу Ириной, Еленой,
с нунцием папским и юношей Ю
над яркоструйной, индиговой, пенной,
над Карасанскою бухтой парю...

Сине–пепельный жук в дымно-розовом пьян тамариске. 
И светим, и неярок подёрнутый влагою май. 
Акварели мазок, с побережья обрывок записки: 
«Приезжай на неделю, у моря лачугу снимай»...

Так дочка мне мила в своей задорной кепке!
Да я ли начинал мечтой про пацана?
Десятый наш октябрь листвою пахнет крепко.
Дымят его костры, но высь его ясна...

Тогда хотелось побыстрее 
крылом ударить и взлететь.
Тогда моложе и острее 
анапеста звенела медь...

Тополиный пух отвитал.
Голубиный дух – тих и мал...

Ты лучше видишь то, что далеко, –

июньским ливнем снова высь промыта,

а ниже – тополь, цвета хризолита,

в лиловое укутан молоко...

Что ты лепечешь, тишайшая речка? –
Это о ней, о душе человечьей...

Неистребимый ястреба укол,
зачатье осени – гомункулы у школ,
родительской обласканные тенью...

Пятница нынче. Число – двадцать третье.
Плавится солнце и каплет с небес.
Сна византийский знойные сети
тысячелетию сплёл базилевс...

В полночь булькает баллон,
начиненный «изабеллой».
Светосилой ночи белой
в угол кухни загнан сон...

Мне только пять. И я ещё – не выше
тележного кривого колеса.
Сестрица-жизнь с улыбкою бесстыжей
ещё не заглянула мне в глаза...

За это приходится дырами в шкуре платить,
короткою жизнью и тысячелетней тщетою.
Но, Боже, как сладко на слове хлеба замесить
и очи промыть родниковою певчей водою!..

Одним не скудеешь, нагая земля,

под ветром, под взмахами плети –

светящейся плотью…

Питер мечен костями, Москва – разливанною кровью,
а в Софийской свече оплывает расплавленный воск.
Даже если уснёшь, подлетает тоска к изголовью
и заточенным клювом голодным впивается в мозг...

Как славно улыбается собака,
восточно-европейская овчарка!
Хоть эта раса очень схожа с волком,
и морды их – ну, на одно лицо...

Здесь влажному ветру склоняются плавно
дремучие плавни, дремотные плавни,
и чубом бунчужным, лиловей, чем ирис,
играет певучий казачий папирус...

Донцом рассечённый полуденный Кряж!
Я знаю твои родовые преданья –
бумажных цветов, над провалом, шуршанье,
сивушный огонь поминающих чаш...

Снежная укатана дорога,

солнечный кончается февраль.

Света много – словно жизни много...

Водопадным мартом пахнет даль...

Меж кромкой вод и кручею иду
через пространство ласточек снующих,
облюбовавших глину берегов
для сотен гнёзд...

Я не люблю в пейзаже человека
и каюсь пред Создателем моим
в том, что его трудов дитя-калека
глаза мне ест, как погорельцу дым...